Сегодня с вами работает:

книжный фей Рома

Консультант Рома
VELCOM (029) 14-999-14
МТС (029) 766-999-6
Статус консультанта vilka.by

facebook twitter vkontakte livejournal Instagram

www.vilka.by:
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс

Сон Гоголя:
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс

 
 
 
 
 
 
 
 
 

Авторы

 
 
 
 
 
 
 
 
Баннер
 
 
 
 
 
 
 
 

Книжная лавка

ПРОЗА / немецкая литература / New

icon Аустерлиц

Austerlitz

book_big

Издательство, серия:  Новое издательство 

Жанр:  ПРОЗА,   немецкая литература,   New 

Год рождения: 2001 

Год издания: 2015 

Язык текста: русский

Язык оригинала: немецкий

Страна автора: Германия

Мы посчитали страницы: 362

Тип обложки: Мягкий переплет (крепление скрепкой или клеем)

Измеряли линейкой: 215x144x27 мм

Наш курьер утверждает: 470 граммов

ISBN: 978-5-98379-201-2

19 руб.

buy заверните! »

Наличие: "Их есть у меня!" :)

Жак Аустерлиц, посвятивший свою жизнь изучению устройства крепостей, дворцов и замков, вдруг осознаёт, что ничего не знает о своей личной истории, кроме того, что в 1941 году его, пятилетнего мальчика, вывезли в Англию... И вот, спустя десятилетия, он мечется по Европе, сидит в архивах и библиотеках, по крупицам возводя внутри себя собственный «музей потерянных вещей», «личную историю катастроф».

 

«"Аустерлиц" — последний роман немецкого писателя В. Г. Зебальда (1944-2001), специалиста по немецкой литературе, прожившего большую часть жизни в Англии, и эту книгу называют «первым великим романом XXI века». Поразительное, тяжёлое и завораживающее чтение. Поразителен не сюжет (что удивительного в истории о поисках самоидентификации), не психологические тонкости, не язык — почти прустовский, забытый сто лет назад. Поразительно ощущение непреходящего, но не тягостного одиночества. Здесь нет надрыва, нет сентиментальности, вообще крайне мало открытых эмоций.

Критики изощряются в поисках влияний, тасуют имена из малого интеллектуального набора: Кафка, Набоков, Пруст, Борхес — но не находят успокоения ни в одном из них, потому что Зебальд не поддаётся классификации. Герой романа встречает своего знакомого, Жака Аустерлица, и тот рассказывает, как пустился неожиданно на поиски своих корней. Всю жизнь он отворачивался от обстоятельств своего детства, и вот вдруг воспоминания нашли его... Мёртвые, бродящие по свету, они такие же, как мы, говорит Зебальд, только чуть ниже ростом.

Всё это могло бы выглядеть надрывной сказкой, если бы не позиция самого Зебальда: немец, родившийся в конце войны в семье солдата, он сполна испытал стыд за поколение своих отцов и за свою страну. И переживает столь сильные эмоции, говоря о Холокосте, что не в силах говорить напрямую. Пытаясь рассказать об истории, он вдруг начинает рассуждать об архитектуре, приводит чертежи крепостей, фотографии стен. Он перемежает рассказ о судьбе Аустерлица чёрно-белыми картинками, гравюрами, даже фотографией самого Жака, совсем ребенка, объясняя, что Аустерлиц не испытал никакого волнения, взяв в руки эту фотографию, а просто «утратил способность говорить, понимать и даже думать». Его герои не испытывают волнения — но потому лишь, что потрясение слишком огромно, чтобы выражаться в эмоциях. Эти чёрно-белые фотографии приближают роман то к травелогу, то к академическому изысканию, то к документальному исследованию. Между документальным исследованием и вымыслом и находится память.

 

Винфрид Зебальд "Аустерлиц"

 

Винфрид Зебальд "Аустерлиц"

 

Мир Зебальда — мир взглядов по касательной, мир, в котором академический подход становится единственным способом рассказать себе о происходящем, заранее обезопасить себя от возможной невыносимости боли. Мир, в котором отстранение от истории становится абсолютным: рассказчик делает вид, что он лишь пересказывает слова своего знакомого, и, чтобы у нас не оставалось сомнений, хотя бы раз в две-три страницы мы натыкаемся на вводное: «сказал Аустерлиц». Жак Аустерлиц для рассказчика — как зеркало для Персея: отвернуться, чтобы не окаменеть. Чем ближе сильные эмоции, тем конструкции сложнее: «Я хорошо помню, сказала Вера, сказал Аустерлиц», — история рассказывается не писателем, не героем, не знакомым героя; история существует помимо всех нас. Если герои Пруста восстанавливали утраченное время из мелочей, запахов, отражений, то герои Зебальда стараются уйти от этих мелочей, не увидеть их, посмотреть мимо, отстраниться; не получается. Система образов «Аустерлица» — зыбкое, неуверенное сооружение, вырастающее из тумана памяти, но, если подходишь ближе, видишь несокрушимую каменную крепость. Образы повторяются: стены, капители колонн, ажурные своды. Камни кладбищ. Вода, туман. Для Зебальда границы реальности размыты, но в них-то и прячется главное. Не зря он наделяет рассказчика глазной болезнью, при которой не видишь ничего, кроме искаженных линий и форм, но кажется, будто на периферии зрения все образы сохраняют былую чёткость.

...Руины – вот что такое роман «Аустерлиц». Из обломков, развалин, покосившихся могил, вавилонских башен, возведённых на месте чьих-то смертей, Зебальд пытается воссоздать чью-то жизнь и делает это с суховатой, даже, пожалуй, болезненной тактичностью. Вся история человечества оказывается собранной в сухом «сказал Аустерлиц»: и Прага под немцами, и сражение при Аустерлице, и строительство крепостей, и «большая облава» в военном Париже, когда французские жандармы «вымели из города тринадцать тысяч своих еврейских сограждан», и валлийская детская Библия, и строительство Центрального вокзала Антверпена, — и все это и есть человеческая жизнь. «Мне чудилось тогда, будто все мгновения моей жизни собрались воедино в одном пространстве… И разве нельзя себе представить, что и в прошлом, там, где уже всё свершилось и отчасти уже стёрлось, у нас остались договорённости и нам ещё нужно отыскать места, людей, которые, так сказать, и по ту сторону времени остаются связанными с нами?»

(Ксения Рождественская, «Букник»)

Меланхолия В.Г. Зебальда — не поза и не кокетство. Она порождена беспомощностью частного человека перед ужасом европейской истории, ужасом, который начался 14 июля 1789 года и до сих пор не завершился. Глядя на этот тупой кровавый балаган, частному человеку остается лишь тихо развести руками и побрести куда-нибудь подальше, прочь. Но Зебальд ни в коем случае не эскапист. Он бесконечно возвращается к кровавым полям Европы и всего мира, прокручивает в голове страшные картины, бесконечно рассказывает читателю истории о бельгийском геноциде в Конго, разрушении немецких городов авиацией союзников, расстреле вождей «Пасхального восстания» в Дублине. Это ужас не кричащий, а приглушённый, ведь речь идёт о конвейере массовой смерти, где бы он ни работал.

(Кирилл Кобрин, радио «Свобода»)

Нет, читателя не ждет никаких неожиданностей, ужасов или резких сюжетных поворотов — как в хорошей шараде, Зебальд за весь роман ухитряется вообще ни разу не употребить слово «Холокост». Вся история Аустерлица — это не сама травма, но опыт её переживания или, как выражаются психотерапевты, работа горя — предмет, ключевой для Зебальда и так или иначе сквозящий в любом его тексте.

(Галина Юзефович, Medusa.io)

 


Винфрид Зебальд "Аустерлиц"

 

Фрагмент из книги:

Во второй половине шестидесятых годов я, отчасти из познавательных целей, отчасти из иных, порою не вполне ясно осознаваемых мною соображений, неоднократно ездил из Англии в Бельгию, иногда всего лишь на день-два, иногда же на несколько недель. В одну из таких поездок, которые, как мне казалось, открывали передо мною далёкий чужой мир, я, ослепительным весенним днём, прибыл в город, о котором прежде ничего не знал, кроме того, что он зовётся Антверпен. Сразу же по прибытии, ещё когда поезд, миновав виадук, обнесённый странными островерхими башенками, вкатился под тёмные своды вокзала, мне отчего-то стало не по себе, и это возникшее во мне тревожное чувство не оставляло меня во всё время моего пребывания в Бельгии. Я хорошо помню то ощущение неуверенности и слабости в ногах, которое я испытывал, бродя по центру города, по Иерусалем-страат, Нахтегал-страат, Пеликан-страат, Парадиз-страат, Иммерзеель-страат, по многим другим улицам и переулкам, пока наконец, мучимый головною болью и дурными мыслями, не нашёл спасительного убежища в зоопарке, расположенном на площади Астридплейн, в непосредственной близости от Центрального вокзала. Там, на укрывшейся в полутени скамейке возле птичьего вольера, в котором носились бесчисленные пестрокрылые чижи и зяблики, я, понемногу приходя в себя, просидел почти весь день. Уже под вечер я пошёл прогуляться по парку и заглянул в открывшийся несколько месяцев назад павильон ночных животных, в так называемый ноктуарий. Прошло какое-то время, прежде чем глаза привыкли к искусственному полумраку и я смог различить за стеклом, в свете блёклой луны, отдельных животных, занятых своей сумеречной жизнью. Кажется, тут были полевые мыши, тушканчики из Египта или из пустыни Гоби, простые местные ежи, филины и совы, австралийские сумчатые крысы, древесные куницы, сони и полуобезьяны, которые перепрыгивали с ветки на ветку, шныряли по серо-жёлтому песчаному настилу, то и дело исчезая в бамбуковых зарослях. По-настоящему запомнился мне только енот, за которым я долго наблюдал, следя, как он сидит с серьёзным видом у ручейка и теребит огрызок от яблока, всё моет его, моет, будто надеется, что эта его выходящая за все разумные пределы чистоплотность поможет ему выбраться из странного псевдомира, куда он угодил за какие-то ему неведомые заслуги. От всей многочисленной живности, водившейся в ноктуарии, у меня сложилось общее впечатление, будто у большинства из них необычайно большие глаза и пристальный, испытующий взгляд, какой встречается у живописцев и философов, пытающихся посредством чистого созерцания и чистого разума проникнуть во тьму, что окружает нас.  Помимо этого, помнится, меня занимал вопрос: что происходит в ноктуарии, когда наступает настоящая ночь и зоопарк закрыт для посетителей? Вполне вероятно, им там включают яркий электрический свет, дабы предоставить возможность, пока над их перевернутой мини-вселенной занимается день, спокойно погрузиться в сон. Со временем картины из ноктуария перемешались в моей памяти с теми образами, что сохранились в моём сознании как связанные с так называемым «Salle des pas perdus» антверпенского Центрального вокзала. И теперь, когда я пытаюсь представить себе этот зал ожидания, перед моим внутренним взором тут же встает ноктуарий, а когда я думаю о ноктуарии, мне сразу вспоминается зал ожидания, наверное, потому, что я в тот вечер прямо из зоопарка отправился на вокзал, вернее, сначала какое-то время постоял на площади перед вокзалом, разглядывая фасад этого фантастического здания, на которое я с утра как-то не обратил внимания. Теперь же я смотрел и не уставал удивляться, насколько это сооружение, возведённое под покровительством короля Леопольда, выходит за рамки простой целесообразности и как странно выглядит затянутый зелёной сеткой мальчик-негр со своим верблюдом, вознесённый на башню эркера по левой стороне вокзального фасада, — памятник африканскому миру зверей и туземцев, вот уже целый век одиноко стоящий под небом Фландрии. Когда я вошёл в здание Центрального вокзала и очутился в зале под шестидесятиметровым куполом, мне пришла в голову мысль, навеянная, быть может, посещением зоопарка и созерцанием верблюда: отчего бы здесь, в мраморных нишах этого роскошного вестибюля, изрядно, впрочем, уже обветшавшего, не разместить клетки со львами и леопардами, аквариумы с акулами, каракатицами и крокодилами, ведь в зоопарках тоже прокладываются миниатюрные железные дороги и ходят поезда, которые доставляют посетителей в самые отдалённые уголки земли. Не исключено, что именно эти идеи, которые, так сказать, самопроизвольно явились мне в Антверпене, и послужили причиной того, что зал ожидания, приспособленный ныне, насколько я знаю, под служебную столовую, представился мне вторым ноктуарием, как в кино, когда одно изображение наплывает на другое, хотя, наверное, это отчасти ещё объяснялось и тем, что солнце как раз ушло за крыши домов, когда я ступил под своды Salles des pas perdus. Золотые и серебряные блики ещё играли в огромных тусклых зеркалах, расположенных на противоположной от окон стене, а по залу уже разлились неземные сумерки, в которых схоронились разрозненные фигуры людей, сидевших молча и неподвижно. Подобно обитателям ноктуария, среди которых было на удивление много мелких видов — крошечные пустынные лисы-фенеки, тушканчики, хомяки, — эти люди, как мне показалось, выглядели какими-то очень маленькими то ли из-за невероятно высоких потолков, то ли из-за сгущавшихся сумерек, — как бы то ни было, но их вид, наверное, навёл меня на дикую мысль, будто все они — последние представители изгнанного из своей страны или вовсе уже исчезнувшего народа, те, кому удалось выжить, вот почему у них такие же скорбные физиономии, как у животных в ноктуарии. Одним из тех, кто оказался тогда в Salles des pas perdus, был Аустерлиц, совсем немолодой человек, казавшийся в свои шестьдесят семь лет почти что юношей, со светлыми и странно вьющимися волоодми, какие я видел до сих пор только у главного немецкого героя Зигфрида в «Нибелунгах» Ланга. Как и во все наши последующие встречи, тогда, в Антверпене, у Аустерлица на ногах были тяжёлые походные ботинки, одет же он был в простые брюки из синего потертого вельвета и явно сшитый когда-то на заказ пиджак, впрочем, давно уже вышедший из моды, что выделяло его внешне из общей массы остальных присутствовавших, от которых он, впрочем, отличался и другим: он был единственным, кто не сидел, безучастно вперив взгляд в пустоту, а занимался изготовлением рисунков и набросков, каковые, судя по всему, имели непосредственное отношение к этому роскошному залу, в котором мы оба оказались и который, с моей точки зрения, более подходил для проведения официальных церемоний, нежели для ожидания поезда, направляющегося в Париж или Остенде, что, впрочем, нисколько не мешало Аустерлицу, который, если не рисовал, внимательно смотрел куда-то за окно, обследован рифленые пилястры или же иные детали и элементы архитектурного пространства. В какой-то момент Аустерлиц достал из рюкзака фотоаппарат, старенький «Энсайн» с механическим объективом, и, направив его на уже успевшие за это время померкнуть зеркала, сделал несколько снимков, каковые, однако, мне до сих пор не удалось обнаружить среди тех, по большей части неразобранных, фотоматериалов, что передал он мне при нашей встрече зимою 1996 года. 

Перевод с немецкого — Марины Кореневой

Рекомендуем обратить внимание