Сегодня с вами работает:

         Консультант  Гоголь Николай Васильевич

www.vilka.by: Пн  Вт  Ср  Чт  Пт  Сб  Вс

Сон Гоголя: Пн  Вт  Ср  Чт  Пт  Сб  Вс

По выходным страна, коты, воробьи, ёлки, консультанты и курьеры отдыхают! Но заказы принимаются и записываются!

Адрес для личных депеш: gogol@vilka.by

Захаживайте в гости:   www.facebook.com  www.twitter.com    Instagram

 

 
 
 
 
 
 
 
 
 

Авторы

 
 
 
 
 
 
 
 
Баннер
 
 
 
 
 
 
 
 

Книжная лавка

ПРОЗА / английская литература / New

icon Два года, восемь месяцев и двадцать восемь дней

Two Years Eight Months And Twenty-Eight Night

book_big

Издательство, серия:  АСТ,   CORPUS 

Жанр:  ПРОЗА,   английская литература,   New 

Год рождения: 2015 

Год издания: 2017 

Язык текста: русский

Язык оригинала: английский

Страна автора:  Великобритания

Переводчики:  Сумм, Любовь 

Мы посчитали страницы: 368

Тип обложки: 7Бц – Твердый переплет. Целлофанированная или лакированная.

Оформление: Тиснение золотом

Измеряли линейкой: 217x145x30 мм

Наш курьер утверждает: 412 граммов

Тираж: 3000 экземпляров

ISBN: 978-5-17-095591-6

24.50 руб.

buy заверните! »

Наличие: "Их есть у меня!" :)

Рушди — наша Шахерезада. Эта книга — фантазия, сказка, а ещё блестящее и серьёзное размышление о том, какие ловушки расставляет нам жизнь.

Урсула Ле Гуин

 

Это и сказка, и притча, и сатира. История о недалёком будущем, о так называемых небывалостях, которые начинают происходить в Нью-Йорке и окрестностях, о любви джиннии к обычному мужчине, о их потомстве, оставшемся на Земле, о войне между тёмными и светлыми силами, которая длилась тысячу и один день. Салман Рушди состязается в умении рассказывать истории с Шахерезадой, которой это искусство помогло избежать смерти.

Перевод с английского Любови Сумм.

 

Два года, восемь месяцев и двадцать восемь дней. Two Years Eight Months And Twenty-Eight Night  978-5-17-095591-6 Автор Ахмед Салман Рушди. Salman Rushdie. Ahmed Salman Rushdie. АСТ. CORPUS. Беларусь. Минск. Книжный Сон Гоголя. интернет-магазин vilka.by

 

«Однажды ночью великий исламский философ и врач Ибн Рушд, комментатор Аристотеля и основоположник секулярной философии, известный в Европе под именем Аверроэса (именно в его честь взял себе некогда фамилию отец Салмана Рушди), пробудился от смертного сна в своей заброшенной гробнице. Он проснулся от шёпота Дуньи, его прижизненной возлюбленной и матери его бесчисленных детей. Дунья, могущественная принцесса джиннов из чудесного Перистана, скрытого от нашего мира огненной завесой, явилась к мёртвому философу, чтобы сообщить ему тревожные вести: в тот же самый миг, на другом конце ойкумены, в иранском Хорасане проснулся в своей гробнице вечный оппонент и идейный противник Ибн Рушда — мистик аль-Газали. Его тоже пробудил джинн, только тёмный, стремящийся погубить всё сущее. И вот теперь мир стоит на пороге войны, а спасение человечества зависит от «дунья-зат», племени Дуньи — рассеянных по миру потомков джиннии (так называют джиннов женского пола) и Ибн Рушда, людей с ушами без мочек и с неукротимой тягой к приключениям. Только они смогут противостоять обрушившимся на мир «небывалостям», срок которым определён в два года, восемь месяцев и двадцать восемь ночей, или в общей сложности ровно в тысячу и одну ночь. А возглавить эту борьбу придётся двум представителям «расы дунийцев» — старому садовнику мистеру Джеронимо и молодой «мадам философ» по имени Александра, заражённой всемирным пессимизмом и отчаянно влюблённой в Шопенгауэра.

Борьба тёмных и светлых джиннов, крупнобюджетные катастрофы (чего стоит одно только явление вселенского зла в виде джинна Зумурруда верхом на летающей урне) и эффектная победа сил добра в финале — у любого другого автора этот сюжет превратился бы в основу для крепкого комикса (для разнообразия с элементами ориентальной экзотики). Однако для Салмана Рушди он становится всего лишь оболочкой — эдакой рамкой наподобие истории про умницу Шахерезаду и жестокого султана Шахрияра, внутри которой пульсируют, бьются, переливаются одна в другую десятки и сотни других историй. Нью-Йорк с его безграничным урбанистическим разнообразием оборачивается новым Багдадом, а сам роман Рушди оказывается литературным аналогом сумочки Гермионы Грейнджер, в которой, как мы помним, умещалась палатка, передвижная библиотека и много чего ещё. Обманчиво компактный (каких-то жалких 350 страниц), роман истинно магическим образом втягивает в себя читателя, чтобы через какое-то время выбросить его изрядно потрёпанным, ошарашенным и совершенно счастливым на последней странице.

Однако (и не предупредить об этом читателя было бы нечестно) если лучшим романом Рушди для вас остаются монументальные «Дети полуночи», то «Два года, восемь месяцев и двадцать восемь ночей» имеют все шансы показаться вам избыточно легкомысленными и легковесными. В самом начале романа главный герой, садовник мистер Джеронимо, обнаруживает, что его ноги больше не касаются земли — сам не ведая как, он овладел искусством левитации, и теперь между землёй и подмётками его башмаков можно без труда просунуть лист бумаги. Нечто похожее происходит в последние годы и с самим Салманом Рушди: начиная примерно с романа «Гарун и море историй» его сцепка с реальностью — изначально-то не слишком плотная — становится всё слабее, расстояние между подошвами и землёй растёт, а каждая следующая книга оказывается ещё более притчево-сказочной, ещё более оторванной от привычного нам мира, чем предыдущая. Впрочем, левитирует Рушди до того красиво, плавно и грациозно, что всерьёз упрекнуть его в этом способен только человек, начисто лишённый чувства прекрасного».

из книжного обзора Галины Юзефович, Meduza

 

 

Перед выходом новой книги Салмана Рушди «Два года, восемь месяцев и двадцать восемь ночей»Илья Данишевский и переводчик книги Любовь Сумм поговорили с автором о страхе перед историей и о личном отношении к созданным им персонажам.

 

© Getty Images

 

— Когда вы разделяете «рассказчика» и «писателя», происходит попытка решить один из главных вопросов — наличие у писателя внешних обязательств. «Рассказчик», воплощая естественную потребность рассказывать свою историю, конечно, нарушает общественные ожидания.

— Да, это верное и тонкое разделение, и, конечно, я не согласен с тем, что писатель кому-то обязан. У него нет долга ни перед чем, кроме собственного труда и потребности рассказать ту или иную историю. Да, можно было бы сказать, что внутри писателя находится рассказчик как его важнейший, но не единственный инструмент.

Я бы сказал так: нарратив — это важный аспект писательской работы, но лишь один из. Перед писателем стоит немало других вопросов — форма, язык, тема, символика, лейтмотив и так далее, и всё это нанизывается на «рассказчика», использует его как инструмент.

 

— В последнем романе ваш язык заметно отличается от языка прежних ваших книг — какие задачи он решает?

— Каждая книга обладает собственным голосом, собственным словарём эмоций и образов. Например, «Флорентийской чародейке» умышленно придан барочный характер в соответствии со стилем тех книг, которые могли читать персонажи — люди конкретного исторического времени. В «Клоуне Шалимаре» звучит иной голос, гораздо более мрачный и резкий, и это опять-таки соответствует материалу. «Два года» сочетают стиль народной сказки и пародийной истории, псевдоистории, что опять-таки рифмуется с сюжетом.

 

— Персонажи — такой же инструмент, как язык и нарратив? Иногда очень заметно ваше к ним отношение, личные реакции.

— Я думаю, если автор не будет любить созданных им персонажей, причём «плохих» так же искренне, как «хороших», то и читателю они останутся безразличны. Я воспринимаю персонажей как живых существ, к которым я прислушиваюсь, стараясь понять, в чём они нуждаются. Творчество происходит из такого особого вслушивания, а не из тирании автора. Я стараюсь не слишком часто диктовать.

Эти персонажи развивались, росли и достигли свершения своей судьбы органически, а не теоретически. Я как писатель не очень склонен теоретизировать. Я предпочитаю наткнуться на сюжет и продвигаться дальше, повинуясь не анализу, а инстинкту.

 

— В других книгах вы активно вовлекаете в сюжет «властителей» — президентов, диктаторов, пророков, реальных и вымышленных. В «Двух годах» политика почти бестелесна.

 — Не обязательно все романы писать об известных политических деятелях!

Я никогда не сомневался в могуществе литературы, хотя и стараюсь не приписывать ей чересчур много. Однако, с моей точки зрения, нам сейчас как никогда необходимо искусство вымысла: нужно ясно представить себе, что ты живёшь и работаешь в пространстве полной свободы, — только так можно отстоять возможность быть собой.

 

— Ваша книга «Стыд» сегодня очень актуальна, особенно для России, где государство хорошо проговаривает вещи, за которые следует испытывать стыд. Речь является почти официальным врагом власти.

— Я очень горжусь романом «Стыд», и мне порой кажется, что эта книга, опубликованная в 1983 году, сделалась сейчас более актуальной, чем в ту пору, когда она была написана. Тогда её, как мне представляется, заслоняли две наделавшие много шума книги: вышедшие перед ней «Дети полуночи» и после нее — «Сатанинские стихи». Но теперь, мне кажется, этой книге начинают воздавать должное, у неё появилось намного больше читателей, чем в прошлом, её стали изучать.

Чем ближе государство к авторитаризму, тем сильнее оно стремится контролировать нарративы. Вот почему писатели, те, кто хочет освободить нарратив и выявить мириады его возможностей, зачастую оказываются в конфликте с государством, которое пытается сузить спектр возможностей и направить их в подконтрольное русло.

Прямо сейчас в США мы имеем дело с попыткой России контролировать американский нарратив, это нечто совершенно новое и внушающее тревогу.

 

— «Два года» так далеко смотрят в будущее в том числе и для того, чтобы убедиться, что будущее вообще существует?

— Не знаю. «История, — говорит Стивен Дедалус, — кошмар, от которого я пытаюсь проснуться». Прямо сейчас, сидя в Нью-Йорке, я ощущаю такой же страх, думая о том, что принесут нам ближайшие годы при новом президенте.

Я не хотел, чтобы этот роман уподоблялся современным дистопиям. Сейчас все сочиняют дистопии, даже авторы книг для подростков. Вот я и захотел вообразить для нас более обнадеживающее будущее — но не до нелепости оптимистическое. Прежде всего, заметим, что на построение этого будущего отведено тысячелетие, об этом постоянно упоминается в книге, так что оно от нас очень далеко, а кроме того, даже в том лучшем будущем проблем тоже хватает.

 

— Очень интересной кажется история Стивена Кинга о том, что когда он закончил «Кладбище домашних животных», то понял, что нет, он отказывается это публиковать. А вы хотели бы что-то изменить, что-то не рассказать или что-то не обнародовать?

— Нет, я никогда не был склонен что-то в себе подавлять или умалчивать.

 

— Помните ли вы ваше ощущение от «Сатанинских стихов», когда только закончили книгу?

— Нет, это было слишком давно, чтобы теперь вспомнить. Я не так уж часто оглядываюсь на прошлое. Я смотрю вперед, готовлюсь к следующей книге.

 

— А что для вас как читателя находится за границами толерантности?

— Только плохо написанные книги.

текст: Илья Данишевский, Любовь Сумм (COLTA)

Рекомендуем обратить внимание