Первый и, к сожалению, последний роман Дмитрия Горчева, который был подписан в печать еще при жизни автора, а издан через месяц после смерти. То есть, не совсем роман, скорее,"протороман" автобиографического характера - обрывистые трагикомические заметки, наблюдения, воспоминания о службе в армии, о дороге, о городской и деревенской жизни, о жизни вообще.

Почему же все-таки роман, а не сборник отдельных зарисовок?

"После многократно отконстатрованной смерти романа как литературной формы роман продолжает жить – как литературное явление. Придется сказать тривиальность: дело не в форме. Дело в конце. В конце произведения достаточно объемистого (как у Полякова-Катина «На выдохе») или тоненького совсем (как любой у Франсуазы Саган) с читателем происходит нечто. Катарсис. Надлом. Или, наоборот, позитивный взрыв. Взлет. Так ли иначе роман – это произведение, которое оставляет глубокий эмоциональный след. С которым соглашаешься и не соглашаешься, споришь и разговариваешь и через неделю, и через месяц после того, как прочитал.

«Жизнь без Карло» травмирует, как удар армейским сапогом, и освежает, как полстакана водки на следующий день. Вот такие грубые метафоры я придумал, чтобы описать эффект от этого грубого произведения, в котором мат порой кажется избыточным и даже неуместным. … в конце происходит нечто, причины чего я затрудняюсь объяснить, но что дает эмоциональный всплеск, интеллектуальный удар. Я жив! Я жив! Это понимаешь, отложив прочитанную книгу Горчева. Его последнюю книгу. Роман" (Андрей Назаров, газета «Наше время», 24 мая 2010 года).

Отрывки из книги:

"Деревня. Август. День.

А почему, собственно говоря, деревня?

Вопрос этот почему-то очень сильно беспокоит и даже раздражает многих моих знакомых и не очень знакомых людей. Люди, они вообще не выносят, когда им что-то непонятно — для каждого действия обязательно должна быть легко понимаемая причина.

Вот, например, где-то в украинских степях живёт один программист. Но живёт он там не просто так: будучи необычайно прозорливым, как все программисты (прозорливее их только шахматисты), он тщательнейшим образом подготовился к обрушению мировой экономики, ядерной войне и другим напастям. Он подсчитал, сколько нужно на двадцать лет соли, спичек, туалетной бумаги, мыла и гвоздей, всё это за несколько лет закупил и только тогда переехал в деревню.

С ним всё понятно.

А я зачем?

Я хоть родился крестьянской семье, но уже в городском роддоме: мать моя была первой из всей семьи, кто вырвался наконец в Город. Туда, где течёт из крана горячая вода, где тёплый сортир и где не нужно каждый день топить печку.

Она поступила в педагогический институт и дети её, то есть я, через двадцать лет тоже поступили в педагогический институт, и жить бы, казалось бы, да жить, в наше время вообще очень много возможностей для достойной жизни.

Бежать от мирового кризиса? Да нет, тогда, когда я садился в поезд, им даже и не пахло, а пахло наоборот невиданным в нашей вечно голодной стране изобилием. А я, в отличие от того программиста, вовсе не прозорлив.

И не потому что там чистый воздух и натуральные продукты — о своём здоровье я вовсе никак не забочусь, если не сказать хуже.

От людей? Ну, может быть, в какой-то степени — уж слишком их много в городе. Правда дальнейшая жизнь показала, что в деревне людей хотя и много меньше, но зато все они гораздо ближе.

Поэтому я не знаю, что ответить на этот вопрос: мне просто нравится жить в деревне, и всё. И хватит об этом".

"Другая жизнь. Петербург. Ритуалы.

Когда мне случается попасть на Васильевский остров, я непременно иду в чебуречную на шестой линии. За те десять лет, которые я прожил в Петербурге, в ней не изменилось ровно ничего: все та же недовольная тетушка за кассой, те же самые влажные чебуреки и те же самые посетители. Старожилы говорят, что в точности так же там было и пятьдесят лет назад и, может быть, даже двести.

Там я заказываю два чебурека, сто грамм синопской и стакан томатного сока.

Когда я уезжаю из города Петербурга в деревню с Витебского вокзала, обязательно покупаю два блина в блинном киоске и захожу после этого в рюмочную «за бетонным забором». Там, опять же, все неизменно: крепко клюкнувшая продавщица за стойкой и роняющая стулья уборщица, которая притворяется, что будто бы протирает пол шваброй.

Там я заказываю бутерброд с семгой, сто грамм водки санкт-петербург, потому что синопской у них не бывает, и полстакана томатного сока.

Когда я приезжаю в город Невель,я первым делом иду на базарную площадь и покупаю там у узбеков самсу с картошкой и банку пива-балтика. И только потом уже иду по своим делам.

Говорят, что малым детям ритуалы помогают как-то систематизировать незнакомое пока еще пространство. А вот мне, пожилому уже весьма человеку, который это пространство истоптал вдоль и поперек, на..я это нужно?

Нет ответа".