Сегодня с вами работает:

книжный фей Рома

Консультант Рома
VELCOM (029) 14-999-14
МТС (029) 766-999-6
Статус консультанта vilka.by

facebook twitter vkontakte livejournal Instagram

www.vilka.by:
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс

Сон Гоголя:
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс

 
 
 
 
 
 
 
 
 

Авторы

 
 
 
 
 
 
 
 
Баннер
 
 
 
 
 
 
 
 

Книжная лавка

русская литература / New

icon Москва — Петушки

book_big

Издательство, серия:  Азбука,   Азбука Premium 

Жанр:  русская литература,   New 

Год рождения: 1970 

Год издания: 2017 

Язык текста: русский

Страна автора: Россия

Мы посчитали страницы: 192

Тип обложки: 7Бц – Твердый переплет. Целлофанированная или лакированная.

Оформление: Тиснение золотом

Измеряли линейкой: 165x120x12 мм

Наш курьер утверждает: 195 граммов

Тираж: 5000 экземпляров

ISBN: 978-5-389-05650-3

11.50 руб.

buy заверните! »

Наличие: "Их есть у меня!" :)

По своей литературной сути «Москва — Петушки» — фантастиче­ский роман в его утопической разновидности. Венедикт Ерофеев создал мир, в котором трезвость — аномалия, пьянство — закон, а Веничка пророк его.

Веничка пришёл в мир, чтобы промыть его заплесневевшие глаза коктейлем «Слеза комсомолки», чтобы одухотворить бездуховность бытия измышленным пьяным миром.

Давно уже в России существует этот мир. А создали его водка и книги. Люди живут в несуществующем так же просто, как в коммунальной квартире. Не зря давно уже зреет мысль: реальность искус­ства реальней реальности жизни.

Нет никакого ада, нет никакого рая, есть только то, что есть, и нет ничего страшнее этого, и нет спасения.

Пётр Вайль и Александр Генис

 

В начале семидесятых годов в самиздате распространилось произведение, которое впоследствии стало одним из знаковых явлений новой отечественной литературы. Это поэма Венедикта Ерофеева «Москва — Петушки». Поэма была написана в конце 1969 — начале 1970 годов. Впервые напечатана в Израиле в 1973 году. И с тех пор неоднократно переиздавалась во многих странах Европы и в Америке. Первая публикация в России выглядит травестийно: в годы горбачёвской антиалкогольной кампании поэма с героем — ритуальным алкоголиком — появляется в журнале «Трезвость и культура». 

 

«Всё на свете должно происходить медленно и неправильно, чтобы

не сумел загордиться человек, чтобы человек был грустен и растерян».


«Москва — Петушки» — произведение, известное во всём ми­ре, бестселлер самиздата и тамиздата, яркое явление «другой» русской культуры. Это исповедь российского алкоголика, оказыв­ающаяся далеко не частной исповедью советского андерграунда. Истоки поэмы восходят к традиции так называемой низовой куль­туры, устного народного творчества, где сатира породнилась с «неле­гальщиной». В этом отношении поэма близка песням Владимира Высоцкого и Александра Галича, повестям Юза Алешковского «Николай Николаевич» и Владимира Войновича «Иванькиада». Форма бытования наложила отпечаток на содержание и пафос данных произведений, их язык, обычно круто просоленный, включающий и «заборные», «срамные» слова. Таким образом осуществляется растабуированность речевой стихии, что оправдано предметом художественного изображения. Поэма Ерофеева проникнута пафосом социальной критики и национальной самокритики. Плох ли Веничка, хорош ли, он — один из нас. Он — человек, а чело­век, даже во прах поверженный, заслуживает защиты. В этом — в реабилитации человека — один из главных нравственных уроков «Москвы — Петушков» и один из знаков верности Венедикта Еро­феева основной — гуманистической и гуманизирующей — тради­ции русской литературы.

О ерофеевском детище пишут всё новые и новые исследователи. Они обращаются к более глубоким пластам текста, стремятся соотнести произведение с пространством мировой культуры. 

Интерпретация Михаила Эпштейна

Венедикт Ерофеев создал, подобно поэтам, свой собственный образ, в котором вымысел и реальность сплавлены воедино. В этом смысле «Москва — Петушки» не просто по названию поэма, но и вполне ли­рическое произведение. И в то же время писатель не успел до конца воплотиться, реализоваться, и народная молва подхватила и дальше понесла то, что он не успел или не захотел о себе рассказать. В не­которых отношениях миф о Вене своими общими очертаниями совпа­дает с есенинским мифом, мифом Владимира Высоцкого и даже Николая Рубцова. Проступает в нём «архетип» юродивого. Но в центре Вениного мифа — деликатность, редчайшее и ещё почти не обозначенное свойство в русской культуре. Это как бы «потусторонняя» деликатность, воскресающая в чаду «разночинства, дебоша и хованщины». Феномен Венички, вырастая из пантагрюэлизма, перерастает его, карнавал сам становится объектом карнавала, выводящим в область новой, странной серьёзности, боящейся что-то вспугнуть и непоправимо разрушить. Он сигнализирует об усталости XX века от собственных сверхэнергий, чрева­тых катастрофами и безумиями.

Интерпретация Григория Померанца

Ерофеев ни к чему не зовёт. Захватывает только его стиль, пора­зительно совершенный словесный образ гниющей культуры. Это не в голове родилось, а — как ритмы «Двенадцати» Блока — было подслу­шано. У Блока — стихия революции, у Ерофеева — стихия гниения. Ерофеев взял то, что валялось под ногами: каламбуры курительных комнат и бормотанье пьяных, — и создал шедевр.

С одной стороны, отталкивает авторская позиция — сдача на ми­лость судьбе, стремление быть «как все», добровольное погружение в грязь, паралич воли. С другой — потрясает пафос, который можно назвать старыми словами: «срывание всех масок». И энергия бунта: хоть в канаву, но без вранья... И ещё: написанное звучит эпитафией по тысячам и тысячам талантливых людей, которые спились, потому что со своим чувством правды в атмосфере всеобщей лжи были страшно одиноки.

Интерпретация  Марка  Липовецкого

Поэма «Москва — Петушки» Венедикта Ерофеева противостоит тем произведениям русской постмодернистской литературы, в которых обнаруживает себя явление «смерти автора». «Смерть автора» — первопричина «дурной бесконечности», пределом для которой может быть либо усталость писателя, либо утомление чи­тателя. Поэма же Венедикта Ерофеева кратка и цельна благодаря цель­ности и осязаемости авторского взгляда на мир, как бы передо­веряемого альтер эго (экзистенциальному двойнику) писателя, от лица которого осуществляется повествование. Своеобразие аль­тер эго определяет обращение к культурной традиции русского юродства, восходящей к древнерусской словесности, многократно усиленной Достоевским, продолженной Розановым и Ремизовым. С этой точки зрения проясняются многие загадки ерофеевской по­эмы («самоизвольное мученичество» и священное безумие героя-юродивого, двуликость Венички как шута и страдальца, художественный смысл пьянства и др.), в произведении оказывается воз­можным видеть перифраз Евангелия Юродского, сдвинутого. По­зиция юродивого у Венедикта Ерофеева как бы соединяет традицию русской классики с её духовным учительством и безудержную игру постмодернизма, открывая большие возможности для обновления литературы.

Рекомендуем обратить внимание