Она почти ни в чем не уступает странным героям и героиням своих книг. Она утверждает, что в три года пыталась покончить с собой, чтобы не уезжать вместе с родителями-дипломатами из Японии. Она любит умопомрачительные шляпы и гнилые фрукты, не умеет пользоваться компьютером и мобильным телефоном, с невероятной скоростью пишет свои расходящиеся бешеными тиражами романы в самых дешевых детских тетрадках, обязательно одевая при этом что-нибудь теплое — когда она пишет, у нее резко падает температура.

И в ящике ее письменного стола лежит толстая пачка рукописей, которые Амели Нотомб, скорее всего, никогда не отправит в страстно ожидающее очередного бестселлера издательство. Просто потому, что не хочет. Во время своего визита в Россию удивительная Нотомб посмотрела спектакль, поставленный по ее роману «Косметика врага», порадовала поклонников готической черной кофтой с огромным крестом из блестящих камней, приобщилась к русской алкогольной культуре и ответила на несколько вопросов корреспондента «КО».

— Какое впечатление осталось у вас от России?

— Великолепное. Прежде всего от людей. Тут такие замечательные люди - и умные, и полные энтузиазма, и внушающие уважение, и странные, и простые.

— Вам понравилась русская постановка «Косметики врага»?

— Спектакль великолепный. Я видела постановки этого романа в других театрах — в Бельгии, Франции, Канаде, Германии, Италии — и это были прекрасные театры, — но российская постановка понравилась мне больше всего, такая необычайно страстная, напряженная, трагическая.

— Ваши романы всегда отличаются оригинальными сюжетами — а в совсем недавно вышедшей на русском языке «Серной кислоте» вы обратились к теме реалити-шоу с летальным исходом, к которой последние два десятилетия не обращался только ленивый. Что послужило причиной такого выбора?

— Тема действительно заезженная. Но я решила взяться за нее с другой стороны. Все говорят о том, как, мол, эти нехорошие телевизионщики все это сочиняют. А я хотела показать, что виноваты на самом деле не журналисты, а зрители. Ведь если бы не нашлось зрителя на эту отвратительную программу, программы бы не было.

— А вы сами согласились бы участвовать в реалити-шоу?

— А меня уже много раз приглашали — особенно часто стали приглашать именно после выхода «Серной кислоты». Но я, конечно же, отказывалась.

— И в каком же виде продюсеры хотели видеть Амели и Нотомб на голубом экране?

— Хотели видеть на уже давно идущем во Франции шоу «Ферма», где народ загоняют на такую якобы ферму, и надо заниматься всякими фермерскими делами среди коров и свиней. Еще был проект — запереть в одном помещении всех известных французских писателей и чтобы они вместе писали книгу. Все уже предвкушали, как Амели Нотомб, Фредерик Бегбедер и Мишель Уэльбек будут скакать, ругаться и перегрызать друг другу горло — но, к счастью, никто из известных французских писателей не согласился.

— Христа, Плектруда, Панноника, Злена, Эпифан — пожалуй, больше никто из современных писателей не награждает своих героев такими экзотическими именами, как вы.

— Да, я люблю так делать. Когда я создаю какого-то особенного, отличающегося от других персонажа, то всегда стараюсь дать ему достойное имя, которое будет отражать его внутреннюю сущность. Например, имя главного героя романа «Преступление», ужасного урода, лицо которого напоминает ухо, — Эпифан Отос — по-гречески означает «появление уха».

— А обычное имя удивительный человек носить не может?

— Конечно же, в жизни выдающиеся люди часто носят ничем не примечательные имена. Но раз уж в своих книгах я сама создаю людей, у меня есть шикарная возможность придумать им такие имена, которых они заслуживают. А вообще, в жизни столько людей носят не свои имена... Тот же Саркози — его должны бы были звать Влад, как Влада Цепеша, и уж никак не Николя.

— Это что же, чтоб он людей в Париже на кол сажал?

— И до этого дойдем.

— А ваше имя вам нравится?

— Да, вполне устраивает. Милое, настоящее французское имя. Сейчас оно довольно распространено, но в моем поколении — а мне 40 лет — Амели мало. Большинство Амели сейчас двадцатилетние.

— Вашу сущность оно как-то отражает?

— В общем, да. Когда мы слышим имя «Амели», то представляем не какую-нибудь графиню, герцогиню или гранд-даму, а субретку — смешую, веселую.

— Говорят, человеку столько лет, на сколько он себя чувствует? Как вы считаете, сколько лет на самом деле вам?

— О, я могу чувствовать себя одновременно на все возрасты, в которых я уже побывала. Могу быть совсем молодой, а могу ощущать себя на десять тысяч лет. Вообще же, вопрос возраста для меня совсем не так ужасен, как для большинства женщин, — ведь я писатель.

— Как у такого необычного человека, как вы, складываются отношения с семьей?

— С семьей, которая папа-мама-брат-сестра, у меня прекрасные отношения. А вот семья более широкая — дяди, тети и прочие родственники второго плана — это большая строгая католическая семья, и там на меня смотрят косо: что это такое — замуж не выходит, детей не рожает, все время книги какие-то пишет, черт знает что.

— Как вы думаете, как бы сложилась ваша жизнь, если бы вы не уехали из волшебной Японии вашего детства?

— А я недавно чуть там навсегда и не осталась — и написала об этом в своей книге «Ни от Евы, ни от Адама», которая недавно вышла во Франции. Я чуть было не вышла замуж за очень милого, славного японца. А поскольку он был крупнейшим японским ювелиром, я бы ходила вся увешанная всякими сокровищами, как новогодняя елка.

— Как вы все-таки определяете, какую из множества лежащих у вас в стаже рукописей отправить в издательство, а какую оставить в вашем знаменитом ящике стола?

— Никаких определенных критериев здесь не существует. Просто в какое-то мгновение возникает желание эту вот отдать в печать. На сегодняшний момент я написала шестьдесят четыре книги, а опубликовала только шестнадцать. Публикация для меня не главное, главное — писать.

— Собираетесь ли вы когда-нибудь опубликовать все свои книги?

— Ни в коем случае. Мой издатель, конечно, хотел бы, чтобы я принесла ему все свои рукописи, но я с самого начала сказала, что этого не будет никогда. Разумеется, я буду продолжать писать — сейчас я пишу по четыре книги в год — а сколько будет напечатано, не знаю. Большинство моих книг не для публикации.

— Ваша «литературная скорость» уже стала легендой. Это необычайное стремление писать, писать, писать и снова писать — для вас дар иии напасть?

— Может быть, это болезнь, но даже если это болезнь, я ужасно счастлива, что я ею болею. Я обожаю писать. Это дает совершенно волшебные, невероятные ощущения.

— А книги у вас бывают очень жестокие... Вам не снятся кошмары?

— Снятся, но мне это очень нравится. Я заметила, что если ночью мне приснится какая-нибудь жуть, то с утра я себя чувствую просто великолепно.

— Ваши книги часто повергают в мучительные раздумья — так что же, все на свете все-таки хорошо или все-таки полный ужас?..

— Да, это так. Если честно, я не знаю, какова главная задача моих книг и есть ли у них вообще какая-нибудь задача... Думаю, мои книги — стимулирующие. Они скорее возбуждают, чем питают.

— Как вы считаете, если прямо сейчас разразилась бы последняя битва добра со злом, кто бы победил?

— Ух ты, какой вопрос! Отвечу претенциозно: кого я изберу, тот и победит.

— А Фредерик Бегбедер назвал вас святым духом французской литературы...

— Ну что же, раз это сказал Бегбедер, значит, так оно и есть. Бегбедер всегда прав.

— И не тяжело быть святым духом?

— Ничуть.

— Случалось вам не в книге, а в жизни сделать что-нибудь действительно плохое и жестокое?

— Я думаю, что все-таки сделала в своей жизни меньше плохого, чем большинство людей.

— Тема смерти в ваших романах чуть ли не основная, и умирать вашим героям случается весьма экстравагантными способами. А вот если бы вам явилась этакая странная фея и предложила оригинальный подарок — какую смерть вы для себя выдумаете, такой и умрете, — что бы вы для себя выбрали?

— Теперь, когда я приехала в Россию, я знаю это твердо. Я хотела бы умереть, как Пушкин - на дуэли.

— А во имя чего вы пошли бы на дуэль?

— Ну, это мы придумаем.

— А на каком оружии?

— Это по большому счету все равно — я не владею абсолютно никаким оружием и убьют меня в любом случае. Но чтобы было красиво, наверное, лучше на шпагах — меня таким изящным жестом проткнут и я упаду. Только кофточку надо будет надеть другую — на этой камушки нашиты, сквозь них шпага может не пройти... А это забавно — давать интервью в России.

Мария Мельникова

Книжное обозрение №6